В беседе с Евгением Никифоровым на радио «Радонеж» журналист Роман Голованов рассказывает, как семейное предание привело его к истории старицы Евдокии Кудрявцевой — Дуняши Тульской, как она, по воспоминаниям, «закрыла» Тулу на ключик в 1941 году и почему так важно успеть записать живых свидетелей эпохи.
Е. Никифоров: Здравствуйте, дорогие братья и сёстры, у микрофона Евгений Никифоров, сегодня в студии Роман Голованов. Рома, приветствую Вас. Вас очень хорошо знает наша аудитория. Вы работаете большей частью на «Спасе», а это федеральный канал, поэтому вас знают все. Сегодня я хотел поговорить не о политике. Вы с Михеевым там зажигаете очень хорошо и боретесь за сердца человеческие по телевизору. А мы хотели бы поговорить о том, как люди реализовали эту борьбу в своей жизни, то есть о старчестве. В нашей стране, как и в любой стране мира, люди ищут Бога. Их, как всегда, немного. Ищет душа человека. Она просто устроена так — душа-христианка. Но услышать об этом практически нигде нельзя, толковую проповедь тем более. У вас на «Спасе» да у нас на «Радонеже». Народ хочет из первых рук получить рассказ, а не пересказ кого-то, кто видел. Как говорила моя бабушка, присказку такую дореволюционную: «А ты курку едал? — Ни, я не едал, но мой дядя видал, як барин едал». Вот примерно так мы и знаем немножко про святую жизнь святых старцев. Кто-то что-то видел, перевирает невероятно, сочиняет суеверия чудовищные. Здесь нужно быть очень осторожным. Многие люди отправляются в поиск за вот этими живыми светочами. Все же хотят не просто иметь формальную Церковь перед собой. Красиво, хорошо, ну молишься, всё вроде по правилам, а вот сердечного нет ответа. Каждый раз, когда бываю на Афоне, поражаюсь, как там это всё происходит. Представляете, вы были на Афоне?
Р. Голованов: Собираюсь туда!
Е. Никифоров: Вот увидите, что это такое. Когда громадный паром загружается — огромное количество, 200 или даже 300 человек бородатых мужиков, чёрных, суровых. Они разгружаются в различных монастырях, и потом, уж простите за занижение, идёт такой чёс: по Афону ищут старцев, где они там в монастырях. Преувеличиваю, конечно, но по сути... Не столько молитва, сколько поиск чуда, поиск старца, который проречёт какую-нибудь истину, которую человек хочет услышать. Все мы, естественно, искали и ищем святых людей, которые в своей жизни осуществили образ, который всем нам близок и дорог, — образ Христов. Скажите, в Вашей жизни, молодой ещё совсем, эти поиски давно начались? И что увидели, что услышали, что нашли?
Р. Голованов: Сначала хотел про радио чуть-чуть сказать. На радио мне гораздо комфортнее, чем на телевидении.
Е. Никифоров: Совершенно верно, я разделяю ваши ощущения.
Р. Голованов: Да, пусть никто не обижается. На радио я и начинал работать. Была вообще красота — тебя никто не видит, ты мог сесть спокойно, как хочешь. А потом тебя стали видеть даже на радио, и оно как-то уже немножко по-другому. Поэтому я радуюсь, что сегодня сюда приехал. И оказывается, на этом стуле отец Дмитрий Смирнов сидел. Мы когда в Москву приехали, жили рядом с его храмом Митрофана Воронежского. Я туда заходил, заходил. Надо было как-то сначала вернуться к Церкви, к православию, это был путь поиска. Выходили беседы отца Дмитрия Смирнова, я их все смотрел. Что батюшка говорит, им звонили сюда, он отвечал на вопросы — и вот выясняется, что в этом кресле он и сидел... Потом уже на радио мы с отцом Дмитрием разговаривали... Пользуясь служебным положением, позвал его на радио, поговорили, потом ещё, ещё. Потом появилось телевидение, причём тоже как-то неожиданно. Я удивился, как Господь может какую-то дворняжку с улицы схватить и себе на службу направить. В храм Митрофана Воронежского мы заходили после работы. Вечером выбежишь. Редактор у нас такой суровый был, строгий. Я его до сих пор боюсь, если где-нибудь встречу. И я говорю, что мне надо по делам. Прибегал в храм. Рубашку засучишь и подсвечники мыть. Там была икона большая-большая — Спаса. И я тогда попросил Господа как-то Ему послужить. Но я думал о другом. Может быть, в алтаре что-то помогать. Вышел из храма, тут же телефон зазвонил, товарищ попросил подменить его на одной передаче. А что для этого нужно? Ну, пиджак у тебя есть. Оказались со школьного выпускного брюки, которые до конца не застегнулись, так и сидел, рубашкой прикрыл. Сидел не шевелясь, потому что пиджак, если согнусь, сразу треснет, лопнет. А другого ничего у меня и не было. Вот всё начинается с этого. И с заставки радио «Радонеж». Радийные заставки самые тёплые. В детстве радио дома было, у дедушки над дверью. Новость сообщало, пикало каждый час. И когда позвали, я сначала очень запереживал, думаю, такие люди там были. Отцу Дмитрию Смирнову большое спасибо. Покровитель и семьи, и детей. Уверен, отец Дмитрий за нас молится там.
А по поводу того, что происходило... Нельзя даже назвать книгой то, что я сейчас буду показывать. Сборник материалов. Собрали, чтобы просто как-то всё сохранить, и сами выпустили, чтобы просто зафиксировать все интервью с историей старицы Евдокии Кудрявцевой, или Дуняши Тульской. В семье нашей в детстве рассказывали, что был такой дед Витя, а семья от Церкви очень далёкая. Дедушка родился в ноябре 1941 года в Туле. Немец роддом разбил, и дед родился больной, должен был умереть. Эвакуировались из Тулы в родное село Некрасово. У нас кто-то в Туле живёт, знает, там Рождественка — туда они эвакуировались. Был немецкий налёт, и соседнюю телегу разбило: мальчик восьмилетний бежал, а за ним самолёт летел, как зайца его преследовал. А дед в этот момент свалился с коляски. Он младенец, упал из коляски, и думали, что умрёт. И тут моей прабабушке Миланье Александровне говорят: попробуй его покрестить, может, он выживет. Она была верующий человек. Вспоминают про неё, что были два места, в двух частях частного дома два красных угла, где постоянно были иконы и постоянно лампады горели. И она берёт младенца — я даже себе всё это представляю — кутает как в саван. Доедет он до храма, не доедет — в санки его положила. Прадед Алексей Никитич всё время на Тульском оружейном заводе. И вот она повезла деда, с ней ещё девочка Тома трёх-четырёх лет да дочка старшая Зина, ей 11 лет. И вот они так двинулись в храм Двенадцати апостолов в Туле, чтобы моего деда покрестить. Приходят, бабушка держит младенца. Ещё была подруга, которая крёстной должна была стать. И тут кто-то подбегает, выхватывает ребёнка и начинает плясать: «Это мой крёстник, это мой крёстник». Бабушка жутко перепугалась. Кто это? Что это? Кто? Что? «Тихо, тихо, тихо. Это Дуняша, это Дуняша, это Дуняша. Всё хорошо». А бабушка не знает, кто такая Дуняша. И вот так деда покрестили, и это осталось как-то в нашей семье. Мне это рассказала бабушка, жена моего деда. Оно как-то глубоко-глубоко в сердце осталось, не на слуху, нет. И как-то мы делали фильм про батюшку Ипполита Халина. Вот это наш духовный дедушка на небесах, хотя... Делали про него фильм, а он — Серафим Саровский XXI века. И я думаю: да кто ж за тебя так молится? Можно было уже к дьяволу напрямую пойти, а тут-то как-то всё вырулилось. А почему? Кто за тебя там молится? И это первый вопрос, который был. В памяти всплывает эта история Дуняши. Думаю, в интернете вобью, погляжу. И вот оно как полилось рекой. И сейчас мы снимаем фильм про старицу Дуняшу. И вот уже вся эта история открылась для меня целиком: как всё это происходило и кто такая Дуняша Тульская.
Вот здесь стоит Матронушка Московская, она из села Себино. Старица Дуняша под Ясной Поляной похоронена. А ещё была старица Сепфора, матушка, в Клыково её могилка, а на самом деле она же тоже из Тулы. Моя бабушка из Панина, там в Туле, где был Никольский храм, а матушка Сепфора туда ходила молиться. Выходит, моя прабабушка молилась вместе с матушкой Сепфорой, но тогда не знали ничего. Вот у нас три старицы в XX веке, которых можно вспомнить, и они всю Тулу объединяют.
Потом открывается, наверное, самая главная история. Начинается война, и к Туле подходят войска Гудериана. Раньше это звучало мифологически, а сейчас-то более всё понятно. Город уже не перед осадой, а по сути дела в полукольце. Немцы должны пройти здесь и всё это снести. И вот люди в ужасе. Тульский рабочий полк формируется, тоже такое уникальное явление в городе. И вот на улицу выходит Дуняша Тульская. У неё, по воспоминаниям, в руках были ключики от амбарного замка. На шею она тоже надела ключики, а к ноге привязала замочек. И она идёт и говорит, что немец в Тулу не войдёт, Тула на ключик закрыта. Она и людей собирала. И люди выходили на улицу в то время и молились. Наверное, даже и без священника это всё происходило. Есть воспоминание, которое подтверждается документально, что она зашла в штаб, который руководил обороной Тулы. Вошла свободно — будто всем глаза закрыли. Мы даже это здание нашли, где всё это происходило. И попадает эта бабушка, в десять шалей одетая да в платки, к самому главному командиру. И говорит: «Немец в Тулу не войдёт, Тула на ключике закрыта». Представляете, как он её погнал, какими военными словами он её гнал и как её оттуда выводили. Но это же сбылось! Немец в Тулу не вошёл! Есть ещё одна история, для меня очень важная.
Сейчас можно со спутников посмотреть на город, а тогда нужно было забраться на главную возвышенность. И это была колокольня Всехсвятского храма. Вот как раз там Всехсвятское кладбище, где Иоанн Тульский похоронен, и тульский старец Сергий. И вот с этой колокольни Всех святых он как раз наблюдал, куда идут танки, и туда нашу артиллерию наводил. И смотрел за городом, когда шли налёты немецкой авиации, давали тревогу по городу. Это всё происходило с колокольни храма Всех святых. Когда мы нашли эту деталь, мне тоже стало понятно, как Тула на ключик закрыта. Все святые становятся напротив этого ада, который сюда движется. Там очень много историй, которые просто открывались, и невозможно остановить. Мы рассказали о том, что снимаем фильм, — писем пришло бесконечное число. Мы поехали в храм в Кочаках, там некрополь Толстых. Лев Николаевич в Ясной Поляне похоронен, а вот все его родственники как раз на территории Никольского храма в Кочаках под Ясной Поляной. И там же находится Дуняша. Поток людей там постоянный: десятки, сотни людей приходят каждый день, чтобы к ней обратиться. Вот там батюшка, который служит, отец Алексей, спрашивает людей про Дуняшу? Сами посмотрите — сколько цветов каждый день, сколько цветов, это всё, что я могу вам сказать, и люди сами понимают. И туда мы приехали, чтобы уже начать съёмки. Стоит женщина — как раз она у нас и в фильме есть — хорошо одета, интеллигентного вида, и с дочкой, молятся. Меня дёрнуло. Я говорю: «А у вас есть история с Дуняшей?» «Есть!» «А расскажете?» Мялась, мялась. Говорит: «Да не хочу!» Кое-как уговорили. «Вот я сюда пришла 11 лет назад и была бесплодной, не было детей. И врачи сказали: нет детей. И сама по образованию врач и трудится врачом. Ей рассказали, что есть Дуняша. Пришла к ней, Дуняша помолилась, через неделю мы узнаём, что я беременна. Все врачи говорят: не надо тебе рожать, родится инвалид. Я вот ходила сюда, молилась» — и вот дочка её стоит, и тоже пару слов рассказала про Дуняшу. Родилась здоровая девочка. Умный, яркий, светлый ребёнок. Истории просто бесконечные! Ещё при жизни к матушке принесли мальчика в инвалидной коляске. Он ходить не мог, ноги были парализованы, она над ним молилась, молилась. Напоминает очень фильм «Остров». Там ведь собирательный образ Петра Мамонова, который играет старца Анатолия.
Кстати, вот говорили, что немец в Тулу не войдёт, по слову Дуняши Тульской! А в это время Матронушка Московская, она же Тульская, была в Москве, и она здесь сказала, что немец в Тулу не войдёт. Прямо как Сергий Радонежский и Стефан Пермский, когда поклонились друг другу, сердцем чувствовали. Нам профессор Ружанков на занятиях по литературе говорил: «Сейчас у нас есть мобильные телефоны, а у Сергия Радонежского и Стефана Пермского вот какая духовная связь была — как мобильная. А сейчас у нас мобильные телефоны, поэтому нам Господь такого и не даёт. А вот святые разговаривали и общались». Так вот Матронушка то же самое говорила, находясь здесь, в Москве. И потом уже Дуняша была репрессирована, потому что к ней люди шли. Я смотрел материалы уголовного дела. Её обрили и отправили в такое место, которое называется Тесницкий полигон. Это как Бутовский полигон в Москве. Тульская Голгофа. Там 3000 человек было расстреляно. Там же расстрелян последний наместник Оптиной пустыни Исаакий II. Там огромное дело епископа Никиты Белевского. Белевский женский монастырь в Туле связан с Иларионом Оптинским. 39 монахинь в один день там были расстреляны. Епископ Никита тоже. Всего 51 человек в один день, 8 января. Десятками расстреливали просто за день. Всего было 51 человек в тот день расстреляно, 39 именно монахинь. И Никита Белевский...
Е. Никифоров: Чем, вот скажите, чем они не угодили? Какая контрреволюция-то могла быть? Чем они мотивировали, как Вы считаете?
Р. Голованов: У епископа Никиты нашли список, решили: всё, подпольная организация. А потом стали разбираться, что это был за список, — оказался помянник... Его в тачку положили и на телеге повезли на арест, потому что сам уже ходить не мог. Дуняша Тульская тоже должна была быть там расстрелянной. Господь её сохранил для служения людям, как невесту Христову. Её признали невменяемой. Она была юродивой. Старец Анатолий Оптинский её благословил на юродство. Это же не само по себе происходит. Отец Дмитрий рассказывал, к нему женщина подошла и попросила благословить на юродство. Отец Дмитрий ей говорит: мол, дура, пошла отсюда! Что Вы себе позволяете!? Как Вы смеете? Вот даже первого испытания не выдержала... Дуняша Тульская была сохранена, наверное, может быть, через то, что её признали невменяемой. Её отправили в Казанку, в Казани был этот ужас, потом вернули в Тулу в психбольницу, потом выпустили. Это не как в нашем понимании психбольницы — тюрьмы были, тюрьмы для политических заключённых.
Е. Никифоров: Я думаю, что они были правы, эти коммунисты, которые сажали в тюрьму, искренне. Если Бога нет, а какие-то люди заявляют, что они верят в Бога, — но это же сумасшедшие. Так что они искренне считали православных верующих больными и отправляли их полечиться хоть немножечко. Ну, в суровые условия, правда.
Р. Голованов: Вот я держу записки из больницы. Тут как раз значится, за что её признают сумасшедшей. Указано: просится в храм, крестится, верит в ангелов, просит отпустить её на литургию, считает, что молитвы исцеляют людей, и так далее. Расскажу ещё кое-что. Даже страшно, мало кто знает. Я сам туляк, made in Tula с 1670 года по всем линиям — маминым, папиным. Везде крестьяне собирали сведения, чтобы было за кого молиться. Вот и мы нашли с 1670 года — все крестьяне, пятеро дедов воевали с Наполеоном. Много узнаёшь... А Тесницкий полигон — я сам о нём не знал, хоть и изучаю историю, и в Туле у нас был в школе предмет «Уроки родного края». Ни слова про это не было сказано. Потом в университете, Тульский педагогический университет Льва Николаевича Толстого, что угодно проходили, а вот это никто не рассказывал. Спустя много времени мы туда приехали с историком Романом Алпатовым, который и сохранил во многом вот все эти воспоминания, потому что его мама, родственница с Дуняшей по бабушке, сохранила сведения. Дуняша жила у них в доме, поэтому мама его всё видела своими глазами. Нам тоже она дала интервью для фильма, рассказала как очевидец. И вот мы ходили по этому полигону... А ведь всех тех, кто расстреливал, потом же и осудили, да там и расстреляли. Вот сюда подъезжала машина. Известно, как всё это технически происходило, потому что водители давали показания. Сюда подъезжает машина. Там Тесницкий полигон, запускают стрельбы. Стреляют солдаты. Тут люди находятся в грузовике. Вырыта яма четыре на четыре. Выводят одного, подводят к яме. Приговор тройки — который не про то, что трое сидят там и что-то обсуждают, а про то, что трое собрались, три подписи поставили, и всё. В этих документах нет даже статьи никакой. Две строчки, две строчки — приговор. Тройка — это две строчки. Там ничего не значится. Христиан в Колизей куда-нибудь выкидывали, языки вырывали, приходилось вот креститься, показывать — мы здесь за Христа. Так и здесь, в этих документах: вообще за что они? Совершенно непонятно. Три подписи — и на этот Тесницкий полигон. Выкопанная яма 4 на 4. Подводят к этой яме. Один человек просто жмёт на курок.
Е. Никифоров: Это же действительно можно сойти с ума.
Р. Голованов: Сходили с ума. Там есть воспоминания, прям записка, рапорт: прошу меня освободить от этой работы, схожу с ума. Им алкоголь давали просто напиваться, они пьяные ещё могли что-то делать.
Е. Никифоров: Кошмарная служба, дело, которым они занимались. Кстати, у немцев то же самое. Когда в Бабьем Яру расстреливали эти солдаты, они же тоже сходили с ума, офицеры даже потом им не доверяли это дело. Они менялись, ротации были постоянные, потому что человеку это вынести просто невозможно.
Р. Голованов: Невозможно... Там ведь не меряется всё могилами — тут одна, тут другая, — там меряется всё расстрельными ямами. Расстрельная яма номер один — тут 50 человек, расстрельная яма номер два — 50 человек. А как потом определить эти ямы? Мы дальше пошли, их находили, потому что засыпали негашёной известью... Какой запах там должен был стоять? И там не растёт трава! Они прям вот сразу обозначаются все эти расстрельные ямы. И там на деревьях фотографии людей, которые были расстреляны. Один из расстрелянных — сейчас не вспомню фамилию — врач. Ему 40 лет. Такой просто в пиджачке интеллигентный, в очках. Его сын добился после смерти Сталина его реабилитации. Расстрелян за финансирование террористической организации — женский Белевский монастырь, который и сейчас существует. Он какую-то копейку туда выделял из своих лечебных доходов, как Косьма и Дамиан бессребреники, лечил, отдавал туда деньги, а его за это здесь расстреляли по этому делу епископа Никиты Белевского. Дальше проходишь — вот здесь примерно Исаакий Оптинский младший был расстрелян. Братья Оптиной пустыни туда каждый год приезжают и служат там панихиду и молебен, потому что он прославлен как преподобномученик. Меня ещё там впечатлила Лидия Васильевна, монахиня Августа, она была директором в одном из музеев Оптиной Пустыни. Когда его закрыли, она осталась со старцем, если не ошибаюсь, Анатолием, и приняла монашеский постриг, стала монахиней. Здесь её и расстреляли. Монахи Оптиной разбрелись по всем местам. Многие оказались и в Тульской губернии. И Белевский монастырь был с ними напрямую связан. И вот как раз Дуняша Тульская и должна была быть там расстреляна. Но так как её признали невменяемой, это вот продолжило её служение. Пути Господни неисповедимы. Сколько людей она и к вере привела, и сохранила, и о Боге кому рассказала. Когда про неё рассказываешь, может показаться, что как будто она отдельно от Церкви существует, а люди к ней ходят. Это совершенно не так. Мы же встретились с бабушками, которым уже там по 90 лет, кому-то под 100 лет.
Е. Никифоров: Какое счастье, что вы их увидели.
Р. Голованов: Мы их записали!! Для меня это самое главное. Мы это смогли сохранить.
Е. Никифоров: В фильм-то не всё войдёт, естественно. Давайте сделаем несколько передач на «Радонеже» из остатков, из этих крох? Хочется, чтобы это полностью...
Р. Голованов: Я всё готов передать, всё готов отдать. Спасибо большое Светлане Михайловне Дзюба, которая как раз и помогла всё это устроить, сделать, потому что очень много людей, которые сохраняют память о Дуняше Тульской. Как только мы об этом заговорили, полилось, просто полилась река писем. И для меня было удивительно, что во всех тульских новостях про это рассказали.
Е. Никифоров: Вот хотят люди чудес. Да, да, хотят люди чудес, вот вам чудо. Изменение в обществе? Когда мы начинали, нас просто искренне боялись. Это всё было запрещено, хотя бы всё разрешено. Настолько было непривычно, что вообще есть какие-то церковники, которые до сих пор живы и претендуют ещё на какое-то место в обществе.
Р. Голованов: Буквально продолжая Ваши слова. Отец Виктор Тишкин знал Дуняшу. Святые люди же о себе ничего не говорят. Так вот он всё как-то о другом, а про себя практически ничего. А вот его матушка рассказала, что они были у Дуняши Тульской. Она была, а батюшка ездил к отцу Христофору — это ещё один наш тульский святой, про которого уже потом, может, отдельно надо будет рассказать. И они пришли в дом, которого сейчас уже нет. Кстати, тоже удивительно, вот святые люди её приняли — просто муж, жена, у них двое детей, стук ночью в дверь, стоит Дуняша Тульская. «Пусти меня переночевать на ночь».
Е. Никифоров: Боже мой, так ни в коем случае. Это вообще подвиг нужен, как и сила веры, чтобы пустить к себе домой вот такую...
Р. Голованов: Тульский Авраам открывает ей дверь, пускает её к себе, и она прожила там не одну ночь, а около 20 лет! Семья выросла до 7 детей, а она всё жила.
Е. Никифоров: Это же святые люди, слушайте. Как спали — непонятно как. А к Дуняше приходили люди постоянно. Куда бы ни пришла она, сразу там люди собираются. Говорят: Дуняша, там перекрести, тут помолись. Доступны воспоминания из тульских епархиальных ведомостей, кстати говоря. В старом выпуске были воспоминания одной женщины. Подошла она к Дуняше: вот похоронка пришла, помолись за моего. В ответ — разрывает, выкидывает: нет, я за живых как за мёртвых молиться не буду. Таких историй там очень много. Дети Валентины Ивановны многое сохранили, записали. К сожалению, не успели при жизни её записать. Она жила с Дуняшей много-много лет, всё это сохранила и передала. Постоянно какие-то люди приходили. То бесноватый пришёл, кто-то орёт, кто-то кукарекает. Она помолится, говорит: иди в храм. То есть она отправляла людей в храм. Самое главное — всё это не происходило в отрыве от Церкви. Она всегда причащалась. Каждый день, когда шла служба, она старалась там быть. Когда она находилась на лечении в психиатрической больнице, к ней приходили священники её причащать. Вот такая история открылась, а всё тянется с бабушкиного рассказа, что деда крестила Дуняша Тульская. Много-много людей оказались её крёстниками. Рассказывали, что всё было как-то иносказательно у Дуняши. Вроде обычный человек, а потом как будто бы откровение у неё... Была история. Идёт медсестра домой. Идёт, мечтает, как домой придёт, мужа дождётся, поставит ему воду греться, он вернётся, помоется, сядут ужинать. Встречает Дуняшу. Дуняша ей повторяет вслух её же мысли. А потом: ой, ой, кровь идёт, кровь идёт... Медсестра думала, Дуняша о себе. «Матушка, ну я же доктор, давайте вам помогу». Та отказывается и продолжает свои слова. Женщина приходит домой, попила чай, поднимает ведро, а оказывается, она была беременна, и происходит выкидыш. Всё было иносказательно. Про победу в войне тоже. Мы нашли воспоминания, когда она вышла в двух разных сапогах, красном и чёрном. И вот идёт, говорит, что чёрный петух воюет, красный петух воюет. Потом красным сапогом чёрный начинает топтать, говорит, но красный петух победит. Так вот она говорила о победе в войне. Такие истории, документальные свидетельства сейчас по крупицам удаётся собирать. Самое главное — это видели очевидцы эпохи. Многих уже нет в живых, кто-то стесняется, переживает.
В фильме будет рассказано и про отца Виктора Тишкина. Его с семьёй перевели в Тулу служить после его учёбы в Московской духовной академии. И вот узнали про Дуняшу. Матушка к Дуняше пришла. Та и говорит: о, а ты же верующая, ты же верующая, ты в Бога веришь. И муж твой в Бога верит, и муж твой Богу служит, и с Богом разговаривает. А ещё сейчас твой муж большую награду получит. «Какую награду? Ты самое главное его не бросай. Ты его не бросай, будь с ним, потому что многие матушки такой жизни не выдерживают». Священников гнали — тогда ужас был. Многие матушки такой жизни не выдерживают, а ты его не бросай. Твой муж с Богом говорит, так к твоему мужу будут люди идти, и он будет людей у себя принимать. Потом Дуняша уходит в комнатку и выходит с фотографией. И там монахиня молодая лежит в гробу. Дуняша говорит, мол, много тебе придётся потерпеть. Вот дочка твоя молитвенницей будет... Дочка у них умерла — и правда молитвенница... Но смотрите, как интересно закольцевалась история. Отец Виктор служит в храме, в котором меня крестили! Я только потом узнал. В Туле Спасский храм, Спас на горе. Меня там крестили. Отца Виктора ещё там не было, он потом туда пришёл, в конце 90-х годов. А я помню, как я в седьмом классе телефон включал, чтобы скачать с «Радонежа» какие-то беседы и под них засыпать. Это было воцерковление... Мы не из церковной семьи. Необъяснимо происходят вещи... Мы вообще не знаем, где что-то отзовётся. Почему-то заставку «Радонеж» я помню, под неё иногда и засыпал. Утром потом встаю, прошу у мамы 30 рублей. «На что тебе?» «До храма доехать 10 рублей, обратно доехать 10 рублей, там свечку купить обязательно». Собрался в храм, поехал. Позвал бабушку Тому, которая маленькой сама видела Дуняшу, когда деда крестили в храме Двенадцати апостолов. Она меня в храм отвела. Помню вечернюю службу. И вот теперь уже наш друг, отец Серафим, а тогда его только рукоположили, молодой тогда ещё батюшка, очень хороший священник отец Серафим Горюнов. Он тогда служил вечером службу. Пели две бабушки, прихожан 2–3 человека, кроме нас... Ну и потом начали туда ходить. Сначала бабушка водила, потом уже сам. Меня одно удивляло... В Литургии я ничего не понимал, вот вообще ничего. Слава Богу, один добрый человек после службы вёл воскресную школу. Он включал какой-нибудь православный фильм или передачу с «Радонежа». Меня одно удивляло. Вроде бы заканчивается литургия, а людей становится не меньше, ещё приходят. Я понять не мог, что такое, — отец Виктор людей принимал. Люди к нему приходили со своими болезнями, проблемами, и батюшку просили выслушать, за кого-то помолиться. Я один раз встал в очередь, думаю, постою. Потом не стал стоять, не понял, зачем это всё. Ушёл. Потом в храм ходил, видел ребят-алтарников, помладше меня, как ангелы летели в золотых стихарях... и без очереди на исповедь. Я тоже хочу без очереди на исповедь! Первая моя корыстная реакция. Пошёл к отцу Серафиму. Говорю: батюшка, а как бы мне тоже алтарником стать? «Ну, это у отца Виктора спросить». Хорошо. Вышел отец Виктор. «Батюшка, я вот это, в алтарь хочу». — «А тебя как зовут?» — «Рома». — «А ты чей?» — «Ничей». — «А где твои родители?» — «Дома спят». — «Ну ты ладно, ты ходи, ходи». Слава Богу, думаю, тоже всё было очень промыслительно, не надо было мне тогда в алтарь, вот слава Богу! Потом я отцу Виктору это рассказывал, он хохотал.
Для фильма мы же записали с ним разговор, беседу. Именно о том времени. Он сказал фразу, вот как Вы сейчас говорите, — как всё поменялось-то. Он рассказывал, что, когда они шли в семинарию, им сказали: куда идёте, глупцы. Вас или как собак расстреляют, или в лагерь на север отправят. А они отвечали: в лагерь отправят — и слава Богу, а если расстреляют, мы же сразу на небо святыми. И он сказал тихо-тихо так, аккуратно: «Ребята, мы пронесли православие, сохранили, теперь ваша очередь. Вот теперь вам надо это всё выдержать». Я так это всё слушаю, так страшно стало в этот момент. Они с матушкой пережили всю свою жизнь, а ситуация очень непростая, которая там происходила. Рассказывал он, что уполномоченные приходили, кулаками бомбили, били, издевались, деньги требовали. Один раз пришёл такой. Батюшка пошёл на могилку Дуняше помолиться. Ситуация была — край. Помолился, а дальше как Господь управит. И через три дня подписано — разгоняют всех уполномоченных. Вот так Господь уберёг.
Материалы наши собираются потихоньку. Я Богу очень благодарен, потому что это всё Божие чудо. Кто имеет дело с каким-то кинопроизводством, понимает, это очень долгий процесс. Пока договорились, согласовали, — а у нас прошло за две недели. Подошёл, попросил отца Виктора благословить снять фильм про крестную деда, прославить. «О, давно пора!» Помолился, и за одну секунду всё стало двигаться. Светлане Михайловне большое спасибо — она на себя всю самую сложную часть взяла, помогла, поддержала, всё непросто и денег стоит. И для меня это просто всё было огромное-огромное чудо. Нужно успевать, фиксировать, записывать, пока свидетели живы. В Элисте, где праздновали 80 лет явлению Христа в храме, отец Алексей, батюшка, который с детства там живёт, говорил: про явление Христа в Элисте в 1946 году слышали все; 26 человек, которые сами видели, как Господь выходит из алтаря, все были вот вокруг нас. Потом обернулись, а никого уже и нет в живых... И сейчас Господь так всё управил, что удалось снять фильм про явление Христа в Элисте.
Е. Никифоров: Пару слов об этом!
Р. Голованов: Город Элиста — это в Калмыкии. Там есть Крестовоздвиженская церковь. Совсем небольшая, она была вообще когда-то церковно-приходской школой. Был и храм, потом храм уничтожили. И есть человек Семён Тимофеевич Бондаренко, настоящий праведник. Смотришь на эти глаза — будто на лик смотришь. И это настоящий верующий человек в эти страшные годы. Он сам жил в селе Троицком. Ему нужно было километров 30 идти до храма, чтобы Богу помолиться. И всё это происходит на Усекновение главы Иоанна Предтечи, 11 сентября. У него дети были, большая семья. Детей даже дома прятали, чтобы никто не рассказал, что папа в храм пошёл. Как мы поняли, это всё-таки был молебен на Иоанна Крестителя. Предание сохранилось благодаря тому, что они там написали икону. Вначале думали, что будет как картина, как фотография, но получилась именно икона, которая сейчас в Элисте и находится. Шёл голод. Это важно отметить, потому что, честно скажем, был во многом искусственно созданный голод. Вдруг из алтаря выходит Христос в священническом облачении, не в епископском, а именно в священническом облачении. 26 человек и священник как раз читали Евангелие. Это Евангелие тоже сохранилось в этом храме. Это всё очень серьёзно, документально подтверждено. Не просто люди что-то придумали. По свидетельствам, Христос вышел из алтаря. Люди видели свет из царских врат. Первая реакция, которая была, — надо же это как-то сохранить. Составили список, 26 человек, кто тут был. Составили, как смогли, сохранили какие-то воспоминания, кто как это видел. Как в Евангелии, самое главное как раз в нестыковках, которые и дают живость евангельскому тексту. Так и здесь. Живое свидетельство. Если бы все под копирку рассказывали одно и то же, это была бы вообще неправда. С Дуняшей то же. Удалось сфотографировать свечение над могилкой матушки Евдокии. Люди видели из могилки этот цвет, прямо из могилки. И самое важное, что все по-разному это описывают, кто как видел, потому что если бы все рассказали одинаково, напомнило бы сговор. Мы с вами даже стол этот опишем, каждый же на разное внимание обратит. И вот в Элисте они тогда всё зафиксировали. А дальше что? Как это всё сохранить? А тут ещё голод. Послевоенное время. По каким-то копейкам они сбрасываются, чтобы написать икону. Надо это зафиксировать. Берётся за это Семён Тимофеевич Бондаренко. И он отправляется в Ставрополь. А это, во-первых, очень опасная дорога, потому что из Элисты выезжаешь, а там ничего — пустыни, и надо через них пробраться до города. Там нашли художника, который за такое возьмётся. В 1946 году он пересказывает этому художнику, как что надо написать, он рисовать не умел, как мог, пересказывал. Отдал деньги. Через два месяца приносят икону явления Христа в листе, которая сейчас там в храме и находится. И первая реакция Семёна Тимофеевича: «Ты что, там был, что ли? Ты что, с нами что ли там был? Как ты это написал?» И там всё очень точно и очень подробно зафиксировано. И опять же очень важны неточности. Человек, писавший, не был знаком с Церковью, писал со слов Семёна Тимофеевича Бондаренко. И поэтому он как видел священника, так и передал священническое облачение, которое было на Христе. Дальше всё это в мешковину Семён Тимофеевич завернул и повёз в Элисту в этот храм. И это осталось живым свидетельством того, что это было. Рассказывают, что мы как раз с этим и росли, и жили, а потом список из 26 человек стал редеть. Господь сейчас призвал для того, чтобы это всё рассказали. Опять происходит удивительное! Семён Тимофеевич вместе с супругой были похоронены на общем кладбище. И уже церковным решением Владыка благословил, чтобы перезахоронить прах. Сейчас собираем материалы для того, чтобы Семёна Тимофеевича Бондаренко прославить как праведника того времени, и перезахоронить рядом с храмом, возле алтаря. И как раз приезжает специальная группа. Находят, что гроб и практически всё там истлело, остался только деревянный крест. Удивительные перемены — внук Семёна Тимофеевича, такой крепкий мужчина, от Церкви не далёкий, но и не близкий... Но человек начинает меняться на глазах! Были вместе на службе, заметили — он причастился. Господь призвал через деда. И вдруг один из поисковиков ему отдаёт этот самый деревянный крест со словами, что пусть это будет семейная реликвия. Берет, возвращается и не может поверить — крест мироточит, миро льётся оттуда... Господь к таким вещам даёт подойти! Иди посмотри, а дальше — верую или не верую.
Е. Никифоров: Люди ищут святых. А часто они рядом, тихо молятся. И не только уж совсем старцы такие дряхлые, но и вполне бойкие ещё люди, которые живут высокой праведной жизнью. Их на самом деле много. А сейчас среди живущих этих старцев, людей особой статьи, особой выделки, кого ещё могли бы назвать?
Р. Голованов: У нас есть духовник семьи, отец Игорь Фомин. Мы ходим к нему — и моя супруга, и я. «Батюшка, благословите!» Я тоже человек увлекающийся, поэтому батюшку прошу. Хочется про Дуняшу снять фильм, но себе-то я вообще не доверяю. Своим умом пожил, дров наломал, хватит. «Батюшка, подскажите, пожалуйста, снять фильм про Дуняшу?» — «Да!» Про отца Ипполита, сейчас поедем фильм снять. «Да!» К отцу Кенсарину ездили, другу отца Ипполита. Там был отец Николай Монахов, Валаамский старец, последний валаамский старец. У отца Кенсарина хранится его икона. Как раз рассказывают про большое чудо, которое было связано с Богородицей. Получилось так, что мы снимаем на Валааме ещё один фильм. И тоже ко всей этой истории удалось прикоснуться. А отец Кенсарин был келейником.
Е. Никифоров: А он же ещё, по-моему, жив?
Р. Голованов: Да, отец Кенсарин жив. Кого выделить ещё? Отца Илия. Мы к нему ездили... В первый раз я поехал немного накрученный темой старчества. Я потом только для себя смог сформулировать, почему всё это было необходимо. Потому что ты приезжаешь туда. Энергии — табун. Безумие внутри происходит. Всё это в поиске Бога, но оно может в такой разнос понести, что разорвёт на части. А оно в правильное русло направлялось. Многие переживали, что не попали к батюшке Илию. А может, и не надо было... То есть не надо даже из-за этого переживать! У нас в Туле есть такое место, называется Семашко. У меня там руки зашиты сто раз. Когда-то бегал, где-нибудь прыгал, порежешься, и тебя сразу в травмпункт в Семашко. Это как такая скорая помощь, я понимаю. И здесь то же. Люди приходили к батюшке, это как скорая помощь, чтобы тебя там побыстрее залатали, пошили, а дальше уже в стационар, а дальше к духовнику и занимайся церковной жизнью. И человек как-то выравнивается под волю Божью.
Е. Никифоров: Я очень рад, что Вы взяли на себя такое служение — собирать живые свидетельства о живых людях. Их действительно очень много. Буквально 18 ноября откроется 31-й фестиваль «Радонеж». Уже 31 год мы проводим фестиваль. Раньше я думал: кто приедет-то? Где их взять, эти фильмы-то? А тогда уже приехало 25 компаний. Сейчас уже 100 компаний привезли замечательные фильмы. Страна живёт. Это документальное, слава Богу, кино. И это не выдуманная история, это всё документы. Кино — это настоящие документы. И такое счастье видеть живых святых. Мы действительно живём в святой стране. Русь святая! Это не просто красивое слово, образ некий, который мы все носим в сердце, что само по себе хорошо, конечно же. Но действительно мы живём в удивительной стране, в святой Руси. И моя задача, например, и Ваша тоже — влюбившись в этих святых, потащить всех и говорить: смотрите, слушайте, ну как не полюбить это!? Вот это сама любовь среди вас! Спасибо, что Вы сегодня напомнили о таких замечательных людях, которые действительно являются святыми нашей Церкви. Ну что ж, Христос посреди нас! Это не слово, это истина, с которой мы живём. И только старайтесь, друзья, видеть в людях, узнавать в людях святых.
Р. Голованов: Есть и будут! Хочу и Вас поблагодарить за всё, потому что сложно быть первопроходцем. Это же профессия, которой сколько лет не было, — православный журналист. И сейчас не объяснишь, кто ты вообще. Я вам очень благодарен за все беседы на «Радонеже». Пришёл — и как к себе домой попал! Дома примерно так же. И за кинофестиваль спасибо большое! Для людей всё это открываете!