С.М.Половинкин.
Из книги «Князь Евгений Николаевич Трубецкой. Жизненный и творческий путь», глава «Последние дни».

Летом 1919 г. Трубецкой приехал в Кисловодск. Об этом периоде его жизни Варвара Николаевна Лермонтова (урожденная Трубецкая, сестра Трубецкого) пишет Вере Александровне Трубецкой (урожденной Щербатовой, жене Трубецкого): «Он там страшно наслаждался красотой природы. Воздух буквально пьянил его, и он уходил в горы один, забирался все выше и выше, оставляя далеко под собой и красные и синие камни, рвал там цветы и возвращался в полном восторге» (112). Иногда он читал публичные лекции. Но эти прогулки по горам и вдобавок нарзанные ванны без консультации с врачами оказались опасными для его здоровья. Внезапно он впал в полную прострацию, почти без пульса. Диагноз: «расширение сердца». Врачи прописали ему полный покой, и он отлеживался у своей сестры Александры Николаевны.

Осенью 1919 г. Трубецкой переезжает в Новочеркасск. Здесь в полном покое он много занимается: «Я имею еще столько сказать». Здесь под впечатлением чтения сказок Афанасьева он подготовил лекцию о русской сказке и написал ее целиком. Лекцию сказать не пришлось, но она была издана в 1922 г. в Москве: «Иное царство и его искатели в русской народной сказке». В ноябре 1919 г. Трубецкой съездил в Ростов и жил там некоторое время у брата Григория. Здесь он написал свои «Воспоминания», изданные его сыном Александром Евгеньевичем Трубецким в Софии в 1921 г.

В конце декабря 1919 г. семья Трубецких выехала из Новочеркасска через Ростов, где к ним подсели брат Григорий с семьей, в Новороссийск. Необходимость уехать и тоска и беспокойство о семье, оставленной в Москве, подкосили силы Трубецкого. Он говорил: «Я так устал. Неужели опять все насмарку, и все начинать сначала».

Е.Я. Архиппов вспоминал о лекции Трубецкого «О религиозном возрождении России», прочитанной в конце 1919 года:

«В переполненном зале Народного дома я искал места, откуда освещение и поворот лица лектора напомнили и воскресили бы особенно дорогое мне лицо Сергея Николаевича. Под хорами, в правом углу зала лицо Евгения Николаевича казалось почти совершенно отождествлявшимся с лицом его брата. Несколько напомнили его и манеры, но голос был совершенно спокоен для Сергея Николаевича. Я пережил вновь одушевление, охватывавшее Большую словесную аудиторию на лекциях Сергея Трубецкого.

Когда Евгений Николаевич, после лекции, вышел в вестибюль, к нему подошли со своими вопросами несколько лиц, видимо, ему хорошо известных, и я. в это время шедший за Е.Н., услышал следующий диалог:

- Но чем можете Вы объяснить те бедствия, которые пали на Россию после 17-го года?
- Видите ли, религиозное чувство во мне сейчас особенно обострено рядом личных переживаний и личным религиозным опытом. Я могу говорить только за себя. Тяжесть бедствий я объясняю возмездием...
- Возмездием России. За что?
- За наше отношение к религиозному вопросу, к церкви и, в особенности, за отношение русского духовенства к своей религиозной и общественной миссии.
- Простите, а что Вы видите дальше, за этим возмездием?
- Я, конечно, никогда не поверю в торжество безрелигиозности у нас, у русских. Русская религиозная мысль, пораженная сейчас в своей стихии и бьющаяся почти без выхода и упования, - или непосредственно, или через русское самобытное философствование, найдет путь к возрождению.
- Простите, - последний вопрос: оставляете ли Вы Россию?
- Я останусь здесь или вернусь в Ростов. Но уехать сейчас, значит покинуть горячо любимого человека в смертном недуге» (52).

Позже Трубецкой смирился с мыслью покинуть Россию. Митрополит Евлогий (Георгиевский) вспоминал: «Я встретил на улице князя Ев. Ник. Трубецкого, он стал уговаривать меня ехать в Сербию. «Повезём туда нашу русскую культуру...» На другой день он заболел сыпным тифом и умер» (54, с.326).

В Новороссийске семья Трубецких из 13 человек расселилась в двух комнатах каменного неотапливаемого дома. Начались болезни: сыпняк, воспаление легких, грипп. Сначала Трубецкому удавалось избежать болезней. Он был погружен в чтение Четь Миней. Он всегда чтил св. Сергия Радонежского, а в Четь Минеях он находил во всех уголках России последователей св. Сергия. Ему хотелось восстановить все эти связи и написать историю религиозной мысли России, возводя ее к св. Сергию. Так начало его жизни сомкнулось с ее концом. Н.Н.Алексеев вспоминал: «Над Новороссийском витала смерть и тиф уносил каждый день свои жертвы. Как только выедешь в город, неизменно встречаешь похороны. От тифа умер кн. Е.Н.Трубецкой и печально провожали его в могилу. Последнее время в Ростове он производил впечатление уже старого физически ослабевшего и нравственно подавленного человека. Бывало, придёт к нам в редакцию, сядет у железной топящейся печки и сидит так, не снимая шубы, греется, у него тогда болели и зябли ноги. Сидит часа два, не скажет слова. Кто знал его ранее, тот понимает, как это на него не похоже. Какой он был живой, блестящий на слово человек. Меня с юности поражал он своей породистостью, мужественной, степенной красотой, неподражаемой вибрацией речи, а главное, какой-то простой, изнутри исходящей, естественной силой своих убеждений и верований. Много было в нашем интеллигентском богоискательстве болезненных, надломленных, а потому бесплодных потуг. Русский интеллигент воспитан на атеизме, а потому стремясь найти Бога, он не всегда умел это сделать - и искал его так, как неспособный к языкам англичанин старается заговорить по французски, делает неимоверные усилия, ломает язык, а всё выходит по своему. Князю Евгению Николаевичу ничего не нужно было ломать, т.к. он уже имел то, что искал. Свободным и красивым взмахом руки осенял он себя православным крестом так, как это делал какой-нибудь старый предок его, садясь на коня в своём стольном городе» (63, с.236-237).

5 января 1920 г. Трубецкой стал жаловаться на боль в горле. Врач поставил диагноз: сыпной тиф. Его поместили в госпиталь: «Он лежал в хорошей комнате, всего вдвоем, ему носили молоко и масло. Аппетит и вообще самочувствие его были хорошие». (Из письма В.Н. Лермонтовой (Трубецкой) к В.А. Трубецкой (Щербатовой)). Е. Трубецкой сказал врачу Владимиру Васильевичу Богородскому: «Вы мне скажите, если будет плохо. Я хочу приготовиться». Пришел священник, у которого Трубецкой исповедался и причастился. После этого ему стало лучше. Мелькнула надежда, казалось, что дело пошло на выздоровление. Но сердце не выдержало, у него сделалось воспаление легких. Последние два дня он провел в полузабытьи. Доктор В.В. Богородский в письме В.А. Трубецкой (Щербатовой) сообщает «важную подробность» его последних минут: «Это было за 3-5 минут до последнего вздоха... Он быстро, как будто торопясь что-то высказать, неразборчиво говорил, бредил. Потом умолк и потом отчетливо и громко сказал: «Пора начинать Великую Литургию, отворите Царские Врата». А через 3 или 5 минут вздохнул и его не стало». Это было 23 января 1920 г. в 5-м часу дня. В гробу «у него было прекрасное тихое лицо, на котором не было никаких следов болезни». (Из письма Григория Трубецкого к семье Евгения Трубецкого.) Гроб перевезли на грузовике в церковь, а потом на кладбище. Григорий Трубецкой заканчивает письмо так: «Так он лежит на Русской земле, на последнем ее краю, у моря». Сестра Варвара собрала скромные его пожитки: образок (не тот ли образок св. Сергия, который висел над детской кроваткой в Ахтырке?), Евангелие и воспоминания юношества.

Участник похорон Е.Я. Архиппов вспоминал:

«Февраль 1920 г. В окне книжного магазина на листе, наклеенном на стекло, прочел: 23 января скончался от тифа профессор Е.Н.Трубецкой.
В двух газетах («Русское время» и «Свободная речь») были помещены поспешные некрологи (М.З. и А.Тырковой) об умершем «ученом, юристе и философе, продолжателе Вл. Соловьева». Горьки были последние слова некролога: «Только когда же научимся мы беречь их живых, а не только чтить мертвых» (А.Т.).
Но у Евгения Николаевича не было и того почета, с каким обычно провождают по смерти.
На растепленном, еле передвигавшем колеса автомобиле, окольными улицами везли его гроб на кладбище. Тесовый гроб стоял прямо на полу и как-то особенно неприютно и криво, как поклажа.
Расщепленный бок бился и дребезжал унылым и раздражающим звуком. Ни венков, ни зелени. В городе с быстро сменявшимся и мятущимся населением никто не знал имени Евгения Трубецкого.
Впереди два священника, за гробом 8-10 человек родных и близких.
С трудом подъехал автомобиль к старому кладбищу, к запертым воротам. Позвонили в колокол: думали, что сторожа могут донести гроб до могилы. Долго и напрасно ждали. Пришлось нести самим, в том числе и Г.Н. Трубецкому с сыном. С величайшим усилием, без полотенец, без ручек, по обледенелым пригоркам, восемь человек пронесли гроб к могиле.
Но гроб не вошел в могилу, пришлось удлинять ее и посылать за веревками.
Когда гроб скрылся в могиле, Григорий Николаевич поклонился в землю и перекрестил брата. Ни одного слова не было сказано. Молчание объединило всех поклонившихся усопшему и оно же надолго сковало им уста. И кругом над городом и заливом стояла тишина, бесприютность, виднелись оледеневшие дороги и космы седого норд-оста, тяжело неотвратимо переваливавшего через Мархот» (52).