МИССИЯ ЦЕРКВИ ПЕРЕД ЛИЦОМ НОВОГО ВЫЗОВА( Рената Галъцева )

Рената Галъцева

(апелляция к Бердяеву, Соловьеву, Достоевскому, Пушкину, а также Иринею

Лионскому)

В сегодняшнем православном сознании налицо два противоположных умонастроения — слияния с миром и отгораживания от него.

Первое ново для русского православия и представлено недавно возникшим у нас феноменом "христианского плюралиста", стремящегося встроиться в мирской поток и отдаться "духу времени". Этот ультралиберал так увлекается модной идеологией защиты прав, в данном случае защиты прав выбора вероисповеданий, что начинает настаивать на сущностном их равенстве, забывая, что сам он уже нечто выбрал в качестве истины.

Второе умонастроение более традиционно для нас: это сопротивление миру вплоть до изоляционизма, сближающего белое духовенство с монастырским и усиливающего тенденции известного культа "Церкви для церкви".

Есть и идейный центр - средняя, взвешенная позиция нашей высшей иерархии во главе с Патриархом, однако и тут заметен отрыв от реальности. Так, по случаю празднования святых Кирилла и Мефодия, из церковных верхов слышались призывы "радоваться благочестивому лику славянских народов", радоваться сегодня. Быть может, это о "лике" русского, больного, населения, или, может быть, сербского, втянутого в кровавую междоусобицу народа?!

В нежелании знать действительное положение вещей и в желании превратить бывшее в небывшее Церковь уподобляется прежней нашей, коммунистической, власти, пребывавшей в платоновском царстве идей, воспарявшей из неприглядного мира сущего в успокоительные сферы должного.

Что действительно принимается во внимание и затрагивает за живое из происходящего внизу, так это наличие инославных коллег. Заметим, что тут между разными течениями в российском православии образовалась интересная симметрия* с точки зрения "плюралистов" никаких вредных сект нет, а есть только "новые религиозные движения" (НРД), и все в общем равно приемлемы; "ревнители" же православия, а в определенной степени и церковные власти тоже стараются не замечать радикальных различий между братскими инославньши конфессиями и - опасными сектами и тоже объединяют их воедино, но только по отрицательному принципу — как еретиков и сектантов. Ни там, ни там не заметно стремления "отделить овец от козлищ".

Еще ярче это проявляется во взаимоотношениях с "контекстом культуры". Официальная Церковь за всеми заботами, связанными с деятельностью, что называется "конкурентов", включая опасных духовных налетчиков - экстрасенсов и колдунов, не вникает в то, что происходит сегодня в культуре, отделываясь несколькими общими, хотя и очень правильными фразами. Ультраконсервативные фундаменталисты отметают порога всю так называемую "светскую культуру", и им все равно, находится ли перед ними роман Булгакова "Мастер и Маргарита" или опус какого-нибудь литературного Чикатило. Однако человек в миру, которому без светской культуры прожить не удастся, при таком тотально-негативистском отношении к ней лишается в ее бурном море спасительных маяков и оказывается брошенным на волю волн разбушевавшейся ныне моды на бесчестие и безобразие - без надежды выплыть. Здесь торжествует неотменимый закон жизни: то, что лишено высшего критерия, деградирует к низшему.

В своем магистральном направлении современная творческая воля, не связанная положительным взглядом на мир как космос и на человека как на образ Божий, нацеленная на сенсации, а следовательно на шокирование аудитории, встала в позицию противоборства к христианскому мироотношению и - что то же самое - к общепринятым жизненным нормам и устоям человеческого общежития.

Церковь, конечно, противостоит деградации как душелечебница для верующих. Но каковы могут быть успехи лечения даже при самом высоком врачебном искусстве, если пациента раз в неделю (а ведь большинство из нас - воскресные христиане) станут врачевать в поликлинике, а затем отпускать на улицу, где все остальные дни он будет массированно и централизованно бомбардирован теми самыми микробами, которых выводят из его организма врачи по воскресеньям? Разумно было бы принять меры и к самому источнику заражения. То же самое происходит сегодня с человеческой душой, уже сызмальства находящейся под постоянным ядовитым облучением новейшей контркультуры. Но Церковь не борется с эпидемией, а только принимает на дому или при доме некоторых, не самых тяжелых больных.

Очерчен как будто магический круг, отделяющий ее от формирующих человека веяний эпохи. Как будто христианская Церковь, облеченная неотменимой миссией по отношению к миру, пребывает с ним в ортогональных плоскостях. Прав был Н.А.Бердяев, писавший в середине века о "глубоком кризисе культуры" и "дехристианизации мира", по поводу чего христианская Церковь "не может не совершать своих оценок, духовных и моральных, с высоты христианской истины". Мыслитель был убежден в необходимости новой "тактики христиан",* которая "должна быть приведена в соответствие с современным состоянием мира, не похожим на те времена, когда вырабатывались старые формы апологетики и миссионерской деятельности". Соображение это конкретизировано не было.

Между тем мир со времен Бердяева далеко ушел по дороге духовной секуляризации, он вполз в новый; пост- и даже антихристианский эон, порывающий с двуединым христиански-классическим корнем европейской культуры. Очевидны радикальные повороты в духе, первый толчок которым был дан еще в эпоху Просвещения в его установках на радикальную смену умственных и художественных ориентиров — на заведомый примат нового перед уже проверенным старым, т.е. на принципиальный антитрадиционализм и революционаризм по отношению к основам и нормам двухтысячелетней европейской, иначе говоря, христианской цивилизации. В своем магистральном направлении современная творческая воля, не связанная положительным взглядом на мир как космос и на человека как на образ Божий, нацеленная на сенсации, встала в позицию противоборства к христианскому мироотношению и - что то же самое - к общепринятым жизненным нормам и устоям человеческого общежития. Нынешнее лицо культуры определено: взлетом наркомании, культом наслаждений, пропагандой распущенности, углубляющейся сексуальной революцией, девиациями и аномалиями (вышли из подполья приверженцы «нетрадиционной», т.е. противоестественной sex-ориентации, ведущие беззастенчивое наступление на мир естественных отношений, или, на их языке, «натуралов»). De facto все это означает прямой вызов христианским заповедям, сопровождающийся неодобрительным скепсисом по адресу исконных добродетелей и достоинств. Но более того, весь этот контрхристианский мейнстрим из области духа и культуры под видом прогрессивных нововведений проникает в сферу жизнеустройства и получил там обеспеченное, «рутинное», трудно обратимое воплощение, закрепленное в законодательной форме*.

Так, сама система образования, с чего начинается лепка образа человека, под девизом «нейтрального» и чисто «научного», будто бы гарантирующего свободу выбора и свободу совести, на самом деле прививает атеистическое мировоззрение (начиная от трактовки происхождения Вселенной и кончая взглядом на происхождение человека), т.е. как раз делает выбор за подрастающее поколение. В последнее время уже и в яслях и в детских садах малыш, бывает, оказывается в зоне маниакально внедряемой воспитательной системы профессора сексуальных наук И.С. Кона, который совершает выбор за пап и мам. Родившись, человеческое существо сразу попадает в инкубатор атеистического вскармливания, а теперь и нравственного растления, переходя затем в такую же культурную среду взрослых.

При этом наивно-лицемерное недоумение защитников господствующей духовной тенденции, о чем-де шум, ведь каждый в свободном мире плюрализма может сам сделать выбор - что любить, что слушать, что смотреть, что читать («как будто мы живем на Луне или в торичеллиевой пустоте», выражаясь словами генерала из «Трех разговоров» Соловьева), - это наигранное недоумение котируется в сегодняшней публицистике в качестве неопровержимого аргумента, дающего достойный отпор «обскурантским причитаниям». А между тем налицо парадоксальная ситуация, государство, в котором мы живем, числится светским, а господствует в нем атеистическая, т.е. религиозно - пусть и в отрицательном смысле - ориентированная идеология. И это противоречие - между его светским правопорядком и антихристианским направлением насаждаемой в нем культуры -благодаря неослабному антихристианскому алармизму со стороны авангарда общественности остается скрытым от несмышленого большинства и не становится предметом прений.

* «Процесс может зайти весьма далеко. Фактически речь идет о возникновении новых цивилизаций», «о создании социальных институтов и механизмов, поддерживающих иной биологический статус (не предусмотренный биологией - Р.Г.), - бестрепетно и даже с воодушевлением сообщает нам биолог-публицист А.Столяров. - Во многих странах официально разрешены гомосексуальные браки; таким образом "человек тендерный" получает защиту закона» (Ессе homo, «Новый мир», 2004, №11, с. 122).

* * *

Итак, позиции христианства в стране (несмотря на видимую помпезность в межинституциональном церковно-государственном общении), как и в мире - маргинальные. Однако если бы речь шла только о его судьбе, то это было бы проблемой Церкви. Но речь идет о судьбе всего общества, России, цивилизованного человечества: повторим, изменяя христианским ценностям, культура изменяет ценностям «общечеловеческим»; утрачивая их, как это происходит сегодня, общество утрачивает собственный фундамент. А устоит ли общество без своих оснований - вопрос риторический.

Тем временем, симптомы его будущего крушения уже нетрудно угадать в тех социальных дисфункциях, источником которых стал новейший тип человека, уже сформированный в ходе моральной, или, точнее, антропологической революции последнего десятилетия. Человек новой формации — это воспитанный в духе эгоистического самоуслаждения аутист, не признающий своей связи с человечеством, потребитель с развращенной душой и извращенной фантазией, поклонник «золотого тельца». И этот в идеале прямой антипод рачительному созидателю нашей цивилизации с его христианской этикой «отложенного вознаграждения» становится естественным источником аномии и небывалых деструкции в обществе. Деморализация, как и должно быть, ведет к расстройству всей общественно-экономической жизни.

Развязаны дикие страсти, наша государственная система истощена if уже не может ни предотвратить, ни ликвидировать их последствия, а чаемое «гражданское общество», будучи возглавлено все теми же передовыми «деятелями культуры», вряд ли сумеет позаботиться о своем здоровье.

И хотя из уст президента мы слышим высокие слова о возрождении традиций и «укреплении нравственных основ Российского государства», моральный дух высшей власти (будь таковой в наличии) блокируется затравщиками «прав и свобод», объявляющих любое поползновение оздоровить общественную атмосферу, т. е. вспомнить о стыде и совести, тоталитарной угрозой, и потому дальше благих пожеланий дело не идет. В то же время Realpolitik, проводимая официальными кураторами культуры, — даже не страусиная, а прямо содействующая установкам на погребение этих самых традиций и расшатывание нравственных основ.

* * *

Церкви некого на земле бояться и не от кого принимать учительство.

Прошло время, когда нужно было доказывать, что она призвана к общественному служению. Ныне Московская Патриархия приняла и утвердила «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви», воспринявшие дух, а подчас и букву великого светского богослова «отца нашего» Владимира Соловьева, которой посвятил часть жизни борьбе против обособления церкви «в круге религиозного культа» и индивидуального спасения - за осознание ею своего социального назначения. В документе сказано: Церковь признает за собой дело «преображения и очищения мира», «совместные с государством действия по ограничению греха» в нем. Прекрасное намерение. Ныне положение таково, что некому по раскладу сил, кроме Церкви, начать духовный резистанс, так как нет в обществе, кроме нее, носителя содержательной истины и нравственной силы. А ведь не всегда так было. До последнего времени такой силой была культура, в которой откладывалось и художественно претворялось религиозное мирочувствие и миросозерцание. Никогда за две тысячи лет нашей цивилизации не существовало общества, в котором бы не признавалось высшее начало - пусть даже в секуляризованном виде, — служившее идеальной нормой. Всегда, за исключением нацистского периода и лет революционной одержимости, худо-бедно действовал источник гуманистического питания и стабилизации. Культура, тем более классическое; наследие, взошедшее на христианских дрожжах, была платоническим царством идеалов, всегда содержащим должное, помимо сущего. Впервые в мире сложилась уникальная ситуация, когда простой человек, оставшийся как рудимент от былых, очень далеких времен, оказался гуманнее, нормальнее, культурнее, выше новейшей легальной культуры. А это означает, что мы вступили в стадию аномалии. И, как следствие, аномии.

За последнее десятилетие Россия пережила следующую парадоксальную перемену: если государство после антикоммунистической революции, точнее контрреволюции, поменяло по отношению к христианству гнев на милость, то передовое общество наоборот Теперь, когда на месте прежней, правозащитной идеологии, бравшей религиозных подвижников, под свое крыло, вызрело неолиберальное мировоззрение, передовой «орден» интеллигенции стал в радикальную, хотя чаще не афишируемую оппозицию к Церкви.

Период религиозного романтизма прошел. Вместе со свободой, открывшей спецхрановские архивы, а с ними — и факты неприглядного сотрудничества иерархов с органами, пришло разочарование. Кредит, выданный Церкви со стороны интеллигенции, был растрачен в ожиданиях ее перемен. В контраст со светской властью епископат остался тем же, чем и был, с сергианством церковная власть не размежевались, старая бюрократическая стилистика не претерпела сдвигов. Церковь ныне укрепляется с экстенсивной и бытовой стороны. Но нет уже той взволнованной интеллигентской среды, которая жаждала бы слова церковных наставников. Та часть интеллигенции, которая хотела бы слушать это слово, уже находится внутри церковной ограды; большинство же нашло иных, секулярных властителей дум и не хочегг слышать скучных нотаций и «обскурантских» ламентаций.

Тем не менее, положение обязывает, и у Церкви нет другого выбора, как принять вызов новой духовной власти. Ободряют формулировки опять же из «Основ социальной концепции», где среди задач Церкви признается не только «возрождение христианских ценностей», но и долг «выносить нравственную оценку явлений культуры», мало того, сказано еще более злободневное и новое слово: «Если... культура становится антирелигиозной и античеловечной, превращается в антикультуру, Церковь противостоит ей». Это заявление - крупный шаг за ограду храма навстречу обществу.

Но что должно означать это заявление на практике, чтобы ему не оставаться декларацией о намерениях? До сих пор Церковь и церковная среда отзывалась на оскорбление Бога и веры, настал безотлагательный черед отзываться и на оскорбление человека и его достоинства. Пора от обличений вечных - со времен грехопадения - изъянов человеческой природы и заклинаний общими истинами типа: «Только в Церкви спасение» перейти к изобличениям злободневных перверсий духа. Очевидно то, что Церкви предстоит выступить на совершенно новом для нее поприще: методического мониторинга обозначенных текущих явлений и оперативной публичной реакции на них.

При этом нельзя не понять, что у всех у них, духовных повреждений, выстраивающихся в единую тенденцию и образующих единый вектор, есть и единый источник; что все ядовитые «плоды просвещения» растут на одном дереве-анчаре, с единой корневой системой, а это ставит перед миссионерской Церковью еще более глубокую, идейно-теоретическую задачу, требующую активизации христианского разума в Церкви и христианизации активного разума в обществе. В отличие от великого обличителя и отца церкви второго века Ирищ;я Лионского, боровшегося с еретической подделкой под христианство со стороны гностицизма, сегодняшним дружинникам Сына Человеческого нужно будет разоблачать подделку под гуманизм со стороны идеологии вседозволенности, философии беспочвенного творчества, утопии человеческого существования, действующих на подрыв образа человека, на отмену Логоса вселенной и наперекор «естественному закону», коренящемуся в законе Божественном. Только размежевавшись с Zeitgeist, христианство не останется на обочине текущей жизни и поможет выжить в ней современному человеку.

Нужна мобилизация интеллектуальных сил сподвижников Церкви. «Христианство не боится мысли и знания человеческого», - сказал Соловьев. Но если «верующие по необходимости должны быть мыслящими», как замечено в «Трех разговорах», то сегодня эта необходимость приняла жгуче жизненный оборот. Пришла пора полемических апологетов, от которых требуется не защита как такового христианства - церковного учения и христианского мировоззрения, - а защита взращенного им гуманизма, т.е. существования самой человеческой цивилизации. Из области богословской полемики центр внимания нужно перенести в область полемики философской, - а точнее, текущей пневматологии (различения духов), обостренной и доказательной, т.е. убедительной для разума не только верующих. На нынешний вызов времени христианство должно ответить работой мысли, которая подвергла бы логической, философской, антропологической критике новые формы и секуляризма и вынесла бы ему определение. Как и во времена Иринея Лионского, вступившего в борьбу с «лжеименным знанием» гностической ереси, доказательства, обличающие и опровергающие «лжеименное знание» современного, «нового гуманизма», должны быть добыты, как сказано о пяти книгах «Против ересей», также «диалектически-философским путем...через раскрытие того внутреннего противоречия, в каком стоят между собой различные положения их (этих заблуждений — Р.Г.) системы».

Казалось бы, сегодня мы имеем дело с самой гуманистической и цельной идеологией «прав и свобод человека» и нет большего апофеоза хомо сапиенс, чем признание его нестесненных прав и свобод. Однако этот новый гуманизм - учение такое же «таинственное», требующее разгадывания, как ересь, с которой боролся Ириней Лионский. Дело в том, что, когда признание священных прав и свобод переходит в признание абсолютного примата их, не терпящее никакого другого смыслового начала, - рождается тотальная идеология, она же опасная утопия, приводящая окружающую жизнь к разрушению, а себя к самоопровержению. Ведь утверждать себя релятивистская идеология прав может только путем экспансии, т.е. расширяя права за счет существующих норм и тем самым узаконивая аномалии. Других демонстраций своей правоты и поступательной мощи у релятивизма нет, - как только отменять истины, преодолевая все новые табу и нравственно-эстетические барьеры. Вот почему новейший гуманизм оказывается смертельным врагом гуманизма классического.

Мир должен узнать, как хитро закамуфлирован этот враг, какой обман и какое противоречие гнездятся в его святая святых. Объявляя себя предстателем прав и свобод человека, он на самом деле оборачивается дискриминацией большинства человечества. Ведь эта идеология занята не защитой признанных, проверенных жизнью, традиционных прав, а продвижением экстраординарных, наступательных прав авангардного меньшинства, интересам продвигающих эти права знаменосцам нового передового учения, своего рода

party (no Оруэллу), навязывающей под видом деидеологизации новый идейный диктат. Здесь опять не обойтись без реминисценции «Трех разговоров», где описывается время, когда будут говориться «громкие и высокие слова» и будет наброшен «блестящий покров добра и правды на тайну крайнего беззакония в пору ее конечного проявления». Соловьев считал своим «высшим замыслом» «показать заранее обманчивую личину, под которой скрывается злая бездна». Не при дверях ли эта «пора», предсказанная «заранее» нашим пророческим мыслителем?

Соловьев гениально прозрел суть «абсолютного гуманизма», он проник в главную тайну антихристова добра, открыв ее на кончике пера, и увидел в ней предельную тайну исторического зла. Антихрист из «Краткой повести» готов признать все, - кроме Христа; так и всеохватный плюралист готов признать все блага вселенной - кроме истины, что в конечном итоге метит в ту же цель. И так же, как антихристово общество, постмодернистская цивилизация в своем самосознании являет собой социум счастливых, самодовольных и развращенных младенцев, достигших венца (конца) истории и предела благополучия; издержки (к примеру, СПИД и наркотики) тут списываются на счет еще не преодоленных предрассудков и чужеродных воздействий (как некогда в бытность социализма они списывались за счет буржуазных пережитков и капиталистического окружения).

Противостоять антихристову миру остается только одним диссидентам - религиозным. У Достоевского это молчаливый оппонент Инквизитора - сам Спаситель, у Соловьева - христианские Церкви. Что других защитников у человека и человечности в эсхатологические, или предэсхатологические моменты истории нет, мы знаем по собственному опыту.

Русская церковь ныне должна принять вызов бесчеловечного гуманизма, как папа Пий XI принял вызов своего времени, обратившись в 1937 году о\\:ч ••■;. » 1« с обличениями двух тоталитарных драконов, красного и коричневого. Чтобы вступить в ответственный и отважный диалог с обществом и государством и подвигнуть их на совместные действия, она должна быть учащей, мыслящей и воинствующей. А сподвижникам ее из интеллигенции остается в меру сил принять эстафету от нашего великого христианского просветителя Владимира Соловьева, который о настоятельности борьбы с духом века сего писал: «Я глубоко убежден, что слово обличения неправды, до конца договоренное, если бы оно и сейчас же не произвело доброго действия, все-таки есть, сверх субъективного долга говорящего, еще и духовно-ощутительная санитарная, мера в жизни целого общества, существенно полезная ему и в настоящем и для будущего».

* * *

Однако обличение — первая половина дела, очистительная. Требуется и другое -движение духа, наполняющее пустоту современной души. У Церкви, а равно и у отдельного христианина, есть исключительный источник живой жизни, он же - первоисточник христианства - Благая весть. Настало время снова обратиться к Евангелию. Мне могут возразить: Евангелие никуда не исчезало и всегда присутствует в церковном богослужении. Однако оно стало там прежде всего элементом храмового действия. Христос между тем, как не без вызова формулировал опять же Соловьев, "приходил в мир не для того, чтобы обогатить мирскую жизнь несколькими новыми церемониями".

Евангелие проповедано по всему миру. И что же?..

Несмотря на возрастание клерикальной силы в обществе снова пришли времена, когда, по выражению Тертуллиана, "христианами не рождаются, а становятся", когда благодаря научно-техническим достижениям симптомы духовного переворота закрепляются в образе оюизни, возвещая об угрозе превращения постхристианской культуры в постхристианскую цивилизацию. И мы знаем, отчего: "оттого что люди забыли Бога".

В Церковь человек приходит разными путями, но к Богу самый прямой и верный путь -это соприкосновение с Благой вестью, приводящее в церковь людей живой веры и оживляющее веру тех, кто туда ходит. "Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, - и такова ее вечно-новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению, и погружаемся духом в ее божественное красноречие". (Это - Пушкин). Несравненная обращающая сила этой Книги не требует никаких доказательств. И нельзя не вспомнить рассказ владыки Антония Блюма о том, как он в юности, желая поскорее рассчитаться с "вопросом о Боге", решил прочитать самое короткое Евангелие - от Марка, — да так навсегда и остался при Христе.

Христианская вера распространялась и укреплялась там, где звучало это божественно=красноречивое, «увлекающее» слово Евангелия. С личного переживания от встречи с этим Словом начиналось оглашение неоглашенных народов, с этого начинали апостолы первых веков и святители веков последующих.

Ибо Сам Он сказал: "Я есмь путь, истина и жизнь". Потому вера наша зиждется не на усвоении догматов, которые хороши и нужны для укоренения веры в уме, но недостаточны для сердца, и - не на подчинении духовным властям (это только следствие), и не на делах благочестия (не то ли и гуманисты делают?), а на благодатной радости обновления (Достоевский сказал бы - "восторге") и преображения человеческой души в Духе Христовом, рожденного от встречи с Ним.

Девятнадцатый век был веком религиозного беспокойства для чутких, избранных душ (хотя каждый предшествующий век имел своих кассандр), но все-таки еще длилась эпоха инерционного, до-потопного сознания и еще не расхристианных масс; считалось, что Евангелие еще знают. Однако растущий в России духовный раскол в отношениях с верой между низами и образованным слоем призвал наших пророков, предчувственников и христианских просветителей, Достоевского и Соловьева, заняться не чем иным, как именно евангелизацией сознания тогдашней интеллигенции. А как еще можно понять характер деятельности философа, богослова, критика, к тому же поэта Соловьева, который уже в 19-летнем возрасте в письмах своей кузине настаивал на безотлагательном обмене дарами между простым народом с его неутраченной непосредственной верой и - образованным, но теплохладным высшим классом? А Достоевский? Подобно западным богоискателям Паскалю и Кьеркегору, пережившим встречу с евангельским Мессией на страницах Нового Завета как великое экзистенциальное событие, он выражает предельную жизненную потребность в этом образе и напоминает о главном и исходном пункте в христианстве - о непосредственном восприятии личности Спасителя; он слагает "свой символ веры": "верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет,... но и не может быть..." И так же, как Соловьев, писатель знал, что в этом животворном образе, живущем в русском народе, в душе Сони Мармеладовой, нуждается, как в живой воде, интеллигент Раскольников, - хорошо понятное автору "дитя неверия и сомнения".

Однако все эти беспокойства и порывы христианской общественности в Русском религиозно-культурном Ренессансе конца XIX - начала XX века по разным причинам не были подхвачены церковной властью, которая вскоре потеряла прежнюю власть.

Сегодня в обиходе, быть может, не меньше евангельских аллюзий, чем в пушкинские времена. Однако современным людям не так часто удается пережить Благую Весть как событие своей жизни; образ Христа одеревенел, вытеснился из сознания другими образами и приоритетами. Ныне Церковь должна заново организовать для человека встречу с Христом, - иначе говоря, наступило время новой евангелизашш.

На собственном опыте мы можем оценить насущность призыва к «евангелизации Европы», выдвинутого недавним главой западной католической церкви, светлой памяти Иоанном-Павлом П. Именно так: речь должна идти не о знакомом нам призыве "воцерковления" (человека, культуры, мира) - не с этого надо начинать - и даже не об обобщенной идее "христианизации", а конкретно - о проповедании Благовестия. Как и две тысячи лет назад в нашем распоряжении остается все та же, единственная возможность обращения (метанойи), воскресения и преображения души, сознания, разума - это встреча со Спасителем, которую нам предоставляет Евангелие.

Заразительность богочеловеческой Личности-Истины - вот оружие Церкви перед лицом утраты смысла бытия современным человечеством. По сравнению с эпохой Соловьева, когда еще можно было говорить о прогрессе цивилизации, совершавшимся "в духе человеколюбия и справедливости"; сегодня, как мы понимаем, "культурный прогресс" вышел из пределов божеских и человеческих и принял направление, которое требует все начать заново. При этом миссия Церкви по сравнению с первым крещением народов усложняется; и пропасть, в которую падает человеческая душа в массовом порядке,-глубже, и свобода, с которой она там знакомится - въедливей.

Но еще один профетический русский мыслитель и "светский богослов" уже из близкого нам времени, цитированный выше Николай Бердяев выражал убеждение, что у православия больше шансов справиться с культурным кризисом, чем у Западной церкви, так как оно "не надорвало своих сил во внешней активности". Слова обнадеживающие.

Ныне Русская Церковь вышла из рабства. Но для чего же тогда свобода, как не для того, чтобы в роковые моменты истории возвысить голос во имя Христа и встать под Его знамена?

Для исполнения двуединой - критической по отношению к "духу века сего" и собственно евангелизаторской - миссии у Церкви и у христианской общественности есть множество путей, главный из которых - доступ к СМИ, "коллективному агитатору и организатору" невиданного диапазона. Начать хотя бы с ежедневного чтения Евангелия по телевидению в сопровождении историко-литературного комментария и развить это затем в обширную методическую программу, сопутствуемую программой подлинной Культуры. Конечно, нетрудно при этом представить, как будут встречены сегодня на большинстве СМИ евангельские истины. Что ж, были времена, когда проповедь Евангелия грозила, по выражению Честертона, "мученическим венцом", теперь она грозит "шутовским колпаком".

колпаком" * Но не должен ли христианин быть готов и к тому и к другому. Однако последнее угрожает только атомарному христианину. Церкви же как институциональному целому нечего бояться, и ей скорее удастся переломить настроение, царящее на общественной сцене, и заставить потесниться ее сегодняшних духовных монополистов. *Недавние нашумевшие события показали, что не только церковь, но и вера подвергается иэдевательстЕам и под лозунгом «свободы творчества», юэторое состоит в предметной и злонамеренной комбинаторике, и под лозунгом «свободы слова», которая сводится к провокативной травле извечных святынь. - Ср. выставочную акцию «Осторожно, религия!», а также репортаж по НТВ 11 июня «Антихрист - суперзвезда», где на примерах очевидного антиискусства утверждалось, что церковь и искусство находятся в непрерывной борьбе. Впору вывесить стяг «Осторожно, искусство!»

Поместить ссылку в: